В годы оккупациии

22 июня 1941 г. мирная жизнь Карелии была прервана начавшейся войной.1 октября 1941 года после ожесточенных боев на петрозаводском направлении части 7-й советской армии оставили город. Согласно донесению политотдела армии одними из основных причин отступления явились отсутствие резервов, превосходство противника в артиллерии, минометах, автоматическом оружии. 1 октября в 4 часа 30 минут утра части финской Карельской армии вошли в Петрозаводск. В тот же день государственный флаг Финляндии был водружен над правительственным зданием.

На момент оккупации в Петрозаводске проживало около 5 тысяч человек населения. Еще свыше 14 тысяч жителей близлежащих районов было помещено в дальнейшем в концентрационные лагеря для мирного населения, расположенные в черте города. В оккупированном Петрозаводске, получившем название Aanislinna («Онежская крепость»), утвердилась финская система правления, действовавшая около трех лет.

Ровно тысячу дней люди томились в неволе, находясь под властью оккупантов. Память о тех мрачных годах в душах бывших малолетних узников неистребима. В концентрационных лагерях содержались как семьи, так и одинокие люди, выселенные из Заонежского и Кондопожского районов, Вознесенья и Подпорожья Ленинградской области, не говоря уж о городских жителях, не успевших эвакуироваться.

Вот некоторые выдержки из воспоминаний бывших уздников, свидетельствующие о бесчеловечном отношении даже к детям.

Аркадий Ярицын, Петрозаводск: «Много лет после освобождения, да и теперь ещё иногда, как только закрою глаза, вижу перед собой ряды колючей проволоки с часовыми на вышках. Передо мной проходят исхудалые лица женщин и измождённых мужчин, детей с потухшими глазами, одетых в тряпьё. Вижу страшную вывеску с предупреждением о расстреле. Из дома, что и сегодня стоит на улице Олонецкой в Петрозаводске, время от времени доносились страшные крики. Там истязали и пытали людей. Туда доставляли виновных в нарушении лагерного режима или тех, кого охранники считали таковыми по своему усмотрению. Новоявленные палачи, не считаясь с девической стыдливостью, не слыша детского плача, срывали со своих жертв одежду и избивали резиновыми плётками. Такому избиению мог подвергнуться каждый, ибо никто не мог предвидеть, к чему придерётся надзиратель».

Виктор Николаевич Волков: «Вот этот страшный дом. Улица Олонецкая, 2. Штаб лагеря — некоторые звали комендатурой. Тут наша колонна остановилась. Вышли начальники. Сделали перекличку. Волковы! Мой отец — на костылях, сестре Вале — 5 лет, мне — 8. Раечка у мамы на руках, ей один годик. Объявляют — нельзя выходить из лагеря, взрослые будут работать каждый день, продукты будут выдаваться раз в неделю. Каждая семья имеет право занять только одну комнату.

Пошли мы по улице Олонецкой, стали спрашивать, где есть жильё. Вышли на улицу Чапаева, увидели большой деревянный дом на пустыре. В том доме нашлась комнатка: три на три метра на пять человек.

Был декабрь 1941 года. Крики, гам, стоны, солдаты финские с винтовками. Вещи все отобрали, разрешили взять только то, что смогли унести в руках — одежду и одеяло. Назавтра погнали мать на разгрузку дров, на разборку кирпичных разбитых зданий. Однажды послали на переборку картошки…

…Вот здесь у комендатуры их обыскивали. Мама спрятала в пучке густых волос под платком одну картофелину. И финский солдат нашёл её. Маму били розгами, плётками. На ночь бросили в холодный сарай, все его звали штрафной будкой. Вот тут он стоял, этот карцер, теперь тут огород. Мы, дети, пришли к будке, просили отпустить маму, сестрёнки плакали, но финны её не выпустили. Только назавтра она пришла окоченевшая, вся спина в кровоподтёках и синяках.

Из продуктов главный продукт, конечно, была мука. Но это была не мука! Это была молотая белая бумага с добавкой муки. Хлеба, коржа из неё нельзя испечь, хоть ты удавись, не получалось. Мы варили эту муку, глотали серый клейстер, который щёлкал на зубах, прилипал к нёбу. Как мы ждали весну! Скорее бы увидеть, сорвать травинку, съесть. Когда трава пошла, её тут же всю съедали, огороды были голые, чёрная земля. Первой съедали крапиву, затем клевер.

От голода, от грязной травы началась дизентерия. В лагере появился врач Богоявленский. Его палка ходила по спинам тех, у кого плохо убран двор, грязно в уборной. Маму стали гонять на рытьё траншей. Рядом с кладбищем рыли, а затем возили туда мёртвых. Утром по лагерю едет телега-ящик, собирает умерших за ночь.

Летом парней, которым исполнилось 15–16 лет, финны отправили на лесозаготовки. Вернулись к зиме — кожа да кости. Многие после померли от чахотки…

— Вспомните радостный день.

— Режем крапиву, руки горят, при наклоне темнеет в глазах от холода. Вдруг слышим стук на дороге. Мы уже знали эту музыку. Финны гонят наших военнопленных. Худые, страшные. Идёт колонна, стучат деревянные подошвы, конвоиры покрикивают. Проходят мимо нас. Мы стоим, как вкопанные, глядим. И вдруг один в зимней шапке сунул мне сухарь чёрный и прошептал: «Немцев разбили под Сталинградом. Радуйся, сынок…»

Антонина Натарьева, Петрозаводск: «…В лагере каждую неделю — баня. Но необычная это была баня, и люди её боялись, словно огня. Её окрестили «прожаркой». От такой «прожарки» с густым настоем хлорки многие теряли сознание, в том числе и мы с Валей. Но раньше отведённого на помывку времени никто не имел права выйти из бани. Наши же лохмотья «прожаривались» в другом помещении, потом выкидывались на улицу. В толпе не так-то просто было найти свою одежду».

В первоначальный период лагерной жизни люди вымирали целыми семьями. Только за один первый год число узников в лагере № 5 сократилось на одну четверть. Если в 1941 году в этом лагере насчитывалось до 8000 человек, то к середине 1942 года было уже 6000 человек. За три года — наполовину. Ежедневно в каждом лагере умирало до 20–25 узников. Особенно высокая смертность была в Кутижемском лесном лагере.

У заключённых проводился принудительный отбор крови. На этот счёт имелось немало показаний. Случаи насилия и издевательств над узниками были явлением повседневным. Так, управляющий хлебозаводом некий Рачкала за малейшую провинность сажал заключённых в чаны с холодной водой. Финский врач Колехмайнен вместо лечения нередко занимался истязанием людей. Бездетным финкам, мужья которых погибли в войну 1939–40 гг., разрешалось усыновлять русских пленных детей.

Карельский фронт в годы войны был самым большим по протяженности, он действовал с осени 1941 до конца 1944 года, а его воины первыми открывали знаменитый Парад Победы на Красной площади в Москве. Наступательная операция, которую войска фронта провели 60 лет назад под руководством маршала Кирилла Мерецкова, стала яркой страницей в летописи Великой Отечественной войны и истории края.

21 июня 1944 года советские войска начали Свирско-петрозаводскую наступательную операцию с целью освобождения Южной Карелии, в том числе, столицы республики. С юга на город с боями продвигалась 7-я армия, с севера — 32-я армия. Успешное наступление наших войск заставило финское командование начать поспешный отход из Петрозаводска.

Утром 28 июня 1944 года группа десантников Онежской военной флотилии высадилась в районе Уйской губы, а затем в 11 часов 30 минут вошла в Петрозаводск. Лейтенант Н. Д. Капустин, командир катера, вошедшего в Петрозаводскую губу первым, так вспоминал об этом событии: «Мы видели горящие дома, пристань и другие сооружения. Улицы города хорошо просматривались, они были безлюдны. И вдруг мы увидели множество людей, которые бежали в сторону порта, к горящему пирсу. После некоторых колебаний мы решили, что это жители города бегут нам навстречу». 29 июня в Петрозаводск вошли передовые части 368-й и 313-й стрелковых дивизий. В тот же день Москва салютовала советским воинам, освободившим Петрозаводск.

Так столица Карелии была освобождена от финской оккупации. Предстояла огромная работа по восстановлению города, подвергшегося сильнейшим разрушениям. Постепенно Петрозаводск возвращался к мирной жизни, залечивал раны, нанесенные войной.

В статье использованы материалы Е. Мяукиной и выдержки из книги «Плененное детство», составленной И. Костиным и К. Нюппиевой, 2005.